Зареме было пять лет, когда карачаевский народ был депортирован в Среднюю Азию. К тому времени, когда пришла долгожданная пора возвращаться на историческую родину, она слыла первой красавицей в селе Чалдовар, где проживала семья. Ее руки просили и карачаевцы, и местные жители – казахи, узбеки, но дедушка Ахмат пресекал все поползновения на корню: «Я выдам свою внучку только за карачаевца и только в родном Учкулане». Вот только Ахмат Зекерьявич умер за неделю до того дня, когда карачаевцы стали собираться и уезжать на родной Кавказ. Стараясь изо всех сил продлить невидимую связь с любимым дедом, Борлаковы задержались в Казахстане, чтобы справить кемик дуа (52-дневные поминки), а потом и годовщину смерти дедушки…

История со сватовством получила продолжение и в Учкулане, но теперь она у домочадцев вызывала только раздражение, поскольку никто не торопился снимать траур по отцу и деду. Старший брат Заремы – студент Ставропольского аграрного института подкинул идею: «Давай в пединститут, у тебя получится, я знаю. Да и я два года буду рядом». Учеба давалась девушке легко, а огромный заряд жизненной энергии позволял ей не только учиться, но и подрабатывать техничкой в близлежащей к студенческому общежитию школе, где она и познакомилась с Отаром – студентом-практикантом.

Отар окончил пединститут на год раньше Заремы. Но не уехал в Абхазию, стал дожидаться того дня, когда диплом получит и его любимая девушка. Выбор дочери отец не одобрил, он был категорически против, несмотря на заступничество брата, который хорошо знал и очень уважал Отара. Но и Зарема не собиралась сдаваться. Она уехала с Отаром в Абхазию…

Порой награда за твердость, неуступчивость, принципиальность приходит через годы. Но случается, жизнь сейчас же плеснет волну благодарности. Даже хмурым осенним днем деревня Аквара, словно застрявшая где-то в восемнадцатом веке, покорила Зарему, как и дом бабушки Башнух, украшенный по периметру старинным балконом – галереей, за которым просматривалась анфилада комнат. Отар жил с бабушкой, потому что родители работали за границей. Башнух, которая души не чаяла в своем единственном внуке, окружила невестку заботой и вниманием, попутно приучая ее к абхазскому быту и традициям.

– Абхазцы – неприхотливый народ в быту, – рассказывала Зарема, – на столе у них всегда должны быть мясо, хлеб, сыр. К разносолам, словом, непривычны. Я же с детства любила готовить. И потому приберусь с утра во дворе, а двор – сказка: под карнизом крыш – ярко-желтые связки початков кукурузы, как вспышки солнца зимой, под навесом тяжелые ядра – огромные тыквы – и на кухню. Пеку хычины, леплю манты, готовлю лагман, плов, соседка Тамрико – грузинка по национальности – научила готовить сациви, лобио, хачапури… Вскоре освободилось место в школе, и я стала преподавать русский язык и литературу. Помню, директор школы с фамилией, которую выговорить было не каждому под силу – Цинандзгвришвили, увидев мой почерк, сказал, что таким только королевские указы писать… Отар надумал строиться, на бабушкином огромном подворье можно было еще не один дом построить. Впрочем, у всех жителей деревни – а это сплошь грузины и абхазцы – были огромные поместья. Ходом строительства я мало интересовалась, потому как верховодила бабушка, а строила, можно сказать, вся деревня, но вот один момент запомнила навсегда. Одно бревно – дом строили из дерева – катастрофически не доставало от одного конца стенки до другого, и тогда один старик посоветовал молодежи опустить бревно в воду на сутки, потом достать его и тянуть в разные стороны… И что вы думаете? Растянули.

Бабушка Бахнуш стала Зареме второй матерью, ведь своей, с которой можно было поговорить по душам, посекретничать, затеять пироги, сходить на базар, в кино, у нее не было, мама умерла при родах… И Башнух говорила: «Пока я жива, у тебя никаких проблем не будет. Дочка у меня, правда, немного взбалмошная, своенравная, но я ее беру на себя…»

– Проблемы у меня начались куда раньше, чем я думала, – вспоминала Зарема, – первая беременность закончилась операцией, потому как оказалась внематочной. Отар отнесся к этому с легкой досадой, бабушка же обеспокоилась, отправила меня отдыхать на все лето к своей младшей сестре Доре, которая жила в Цкуаре, в двух шагах от моря. Село разительно отличалось от нашей деревни. Ласковый безмятежный зной, нежная прохлада в тени цветущих каштанов, безразличное к окружающему, мощно и обреченно катящее свои волны море… Все впечатлило, но не помогло. Еще одна внематочная беременность и чудовищный вердикт: бездетность.

И в этот самый момент возвращаются родители Отара с Кубы, где его отец Вахтанг работал метеорологом в Камагуэйте. Увидев мать Отара Ламару, такую красивую, ухоженную женщину, невольно почувствовала желание соответствовать ей, но как только она улыбнулась мне, а улыбка даже не потеплела, желание тотчас пропало. Впрочем, улыбка чеширского кота, которая исчезала, едва появившись, практически не сходила с ее лица в моем присутствии…

Однажды Зарема вошла в комнату, где чаевничали свекровь и ее школьные подруги, и сразу ощутила неловкую тишину, которая обычно устанавливается, когда в помещении внезапно появляется тот, кого только что оживленно обсуждали за глаза. Ламара слов при виде невестки подбирать не стала, а, вытирая носовым платком края абсолютно сухих глаз, продолжила разговор, чуть ли не причитая: «Бездетная семья – это семья без будущего, это род без продолжения, это ниточка, повисшая в пустоте…»

В разговор вмешалась заглянувшая в комнату бабушка, но стоило ей произнести: «Ребенка можно и усыновить», как Ламара забилась в истерике: «Нам не хватало только ублюдков в семье, рожденных от пьяного зачатия…». Скандал у матери с дочерью вышел нешуточный. Все понимала Зарема, знала, что Ламара в горячке несла злобные слова. Но знала и другое: в Абхазии по определению невозможно усыновить чужого ребенка. У них не бывает брошенных детей, бесхозных сирот. А значит…

Зарему начинают донимать бесплодные идиотские сомнения: что мне делать в этом чужом краю, кому я буду нужна, если уйдет из жизни бабушка, где гарантия, что дом, не заполненный шумом и голосами детей, не наполнится кошмарами? Выручили старейшины деревни. Верно говорят, не все старики могут похвастать острым зрением или тонким слухом, зато точны весы их разума. С подачи бабушки они разрулили эту щекотливую ситуацию, и вскоре супруги при помощи однокурсника Отара Андрея ехали в Ставрополь забирать прямо из роддома малышку.

– Когда мы взяли кроху на руки, я, заикаясь от волнения, первым делом спросила: «Как ты думаешь, как мы назовем дочку?», Отар нашелся тотчас: «Конечно же, славным, добрым именем бабушки!». Так в нашей семье стало две Башнух…

Рассказать о том, как оберегала наше бесценное потомство бабушка, ни сил не хватит, ни времени, скажу лишь, что она успела отвести внучку самолично за руку в первый класс…

Шло время, Башнух стала такой же красавицей, как мама в свое время. Каждый раз, когда девочка просилась погостить у братьев матери в Карачаево-Черкесии, («Карачаево-Черкесия» пишу сознательно, потому что жизнь раскидала братьев – кто обосновался в Черкесске, кто в Учкекене, кто в Кардоникской), Зарема шутливо спрашивала Отара: «А вдруг дочь найдет свою судьбу на моей родине и выйдет замуж, скажем, за черкеса?» На это он легко и весело отвечал: «А вспомни, что сказал твой отец спустя годы: «Одинаково опасно как давать инстинкту волю, так и подавлять его». Мудрый был старик». И потом, мне кажется, наша дочь – абхазка до последней капли крови…

– Как же он ошибался, – вздыхала Зарема, – дочь вышла замуж за грузина, и когда начался печально известный грузино-абхазский конфликт, встала на сторону мужа и его родственников.

– Да, но как жили, точнее, выживали в те годы? Не было мысли уехать на родину? – спросила я как-то Зарему.

– Братья приехали моментально, но Отар отказался уезжать. Он воевал с оружием в руках до последнего. Когда его убили, мы похоронили его в саду… Дочь приезжала проведать, но либо глубокой ночью, либо с какой-либо оказией… Конечно же, я понимала, что в свете сложившихся событий надо строить свои отношения с единственной дочерью и зятем как-то иначе, но так и не смогла…

Стон разбитой в один миг параличом пожилой женщины услышал проходящий мимо ее дома турист и поднял на ноги всю деревню. Вся деревня и поставила ее на ноги. Затем приехали братья, племянники, племянницы и забрали ее в Карачаевск.

Это абсолютно невыдуманная история. Зарема прожила в Карачаевске почти десять лет, она научила всех нас – своих соседей – готовить аджику, ткемали из зеленой, недозрелой алычи, благодаря ей все соседские огороды стали пахнуть кинзой и базиликом, уцхо-сунели, пажитником и шафраном, а соседские дети про озеро Рицу знали больше, чем про речку Теберду.… Разменявшая девятый десяток бабушка до последних дней демонстрировала невероятную ясность ума, но в ее речах и глазах постоянно читалась печаль.

Казалось бы, о чем печалиться? Рядом родные, хороший дом, в котором каждое лето хозяйничают уже не только внуки, но и правнуки, но нет… Как сказал поэт: авторство приписывается многим, потому и ограничусь общим «поэт»: «Чужой печали верьте, верьте! Непрочно пламя в хрупком теле, ведь только после нашей смерти нас любят так, как мы хотели».

Потускневшие глаза бабушки Заремы долго не мирились со смертью, были открыты, точно ждали кого-то. И дождались. Хоронить Зарему приехало столько абхазцев, и все с ног до головы в черном, как принято в Абхазии, что почудилось, будто стая ворон слетелась… И эти люди, как и ее дочь, как и ее внуки, так плакали, что больше чем уверена: там, в иных сферах, у престола Вселенной, не было счастливей человека, чем наша соотечественница, сумевшая полюбить другой народ, как свой собственный…