Шакман ДЖАТДОЕВ – офицер запаса

Источник — Фото из семейного архива

В этом году исполнилось бы 80 лет одному из талантливейших авиаторов России Шакману Джатдоеву, которого называли «легендой разведки» в бытность начальником разведки ВВС Южной Ставки СССР.

Шакман Хамидович Джатдоев родился в 1941 году в ауле Хурзук. Семья была большая, пятеро детей – трое сыновей и две дочери. Отец Хамид был на фронте, когда его семью сослали, как и весь его народ, в Среднюю Азию. Конечно же, Шакман был слишком мал, чтобы запомнить все ужасы депортации, но зато серую глинобитную, всю в щелях безоконную хату, обнесенную кое-как таким же серым глинобитным дувалом – глухой стеной с маленькой калиткой, в которую их поселили по прибытии в Азию, запомнил надолго, правда, таковой она оставалась недолго. Мама, Байдымат Тохчукова, с пятью детьми на руках не пала духом, не опустила рук, и уже к весне 1944 года преобразила домик, обив все его дыры фанерой и побелив стены дома, дувал, да так, что они стали белыми – пребелыми, точно вата или свежий снег…

Шакман нашел свое призвание сразу. Окончив школу, уже на родине, юноша решил поступать в военное училище. Он и поступил легко и свободно в Качинское авиационное училище летчиков-испытателей. Правда, далось ему это решение нелегко – все время перед глазами стояла мать, по красивому лицу которой в день отъезда текли слезы, как текут крупные капли дождя по коре белоснежной березы…

Страх за сына, за своего любимого, красивого сына – а Шакман и вправду был хорош собой – статный, гордый, мужественный – будет сопровождать ее всю жизнь, и мать будет постоянно допытываться у сына, как он ориентируется в небе, что будет делать, если другой самолет не уступит ему дорогу, на что он отвечал: «Аначигым, у каждого своя дорога в небе, своя тропа…»

В училище на то время не было ни одного курсанта-горца, и потому фотографии Шакмана, привезенные из дома, где он был запечатлен в бурке и папахе, верхом на необъезженном жеребце, то и дело встающем на дыбы, пытаясь скинуть седока, с кинжалом на боку и т. д., ходили в училище по рукам… Характером колючий, дерзкий Шакман, как только кто-то из курсантов усомнился в его достоинствах как отчаянного наездника, так и залихватского танцора, тут же написал письмо домой: «Мама, пришли мой национальный костюм. Буду учить друзей танцевать лезгинку и распевать наш знаменитый «Эльбрус – красавец»!» Конечно же, мама исколола все пальцы, но отправила сыну шесть комплектов одежды, все, как положено, – бурки, папахи, башлыки, ичиги, отец добавил в посылку шесть кинжалов.

Как вспоминают однокурсники Шакмана, учился он легко. Перед экзаменами почти не занимался: шел и сдавал. Куда труднее было отвечать на письма матери, в которых она засыпала его вопросами о том, как он питается, как ему служится, часто ли летает и каково это – водить самолет по приборам в грозу, в условиях облачности и так далее.

Учеба подходит к концу для Шакмана, который к этому времени уже успел обзавестись семьей, и для него открываются замечательные перспективы службы в Риге, в которой все для него было непривычным: теплая сырая зима, зеленая трава в январе под тонким снежным покровом, несущийся по вечерам со всех сторон тихий, вкрадчивый ноктюрн: «Ночью в узких улочках Риги слышу поступь столетий, слышу века…». Служится горцу легко и спокойно, потому как дома ждут не дождутся всякий раз жена и дочурка Рузанна, но грянул 1968 год. «Грянул» в прямом смысле этого слова, потому как начался военный мятеж в Чехословакии, и в августе 1968-го войска нескольких государств Варшавского договора, в том числе и СССР, вошли в нее для вооруженного подавления реформ «Пражской весны», в ходе которого погибло немало людей с обеих сторон… Разумеется, в Чехословакию отправился по приказу командования и Шакман, но предварительно строго-настрого велел жене: «Вылетай сегодня же в Минводы. Мои сестры будут ждать тебя с Рузанной в аэропорту», Люба, в девичестве Каппушева, слушается мужа, но поступает иначе. В аэропорту Минвод она передает ребенка с рук на руки золовкам Алимат и Апсат и тотчас улетает обратно. Мысль о том, что Шакман находится в стране, ставшей «кипящим котлом», в стране, где на каждом шагу поносят и проклинают Советский Союз, разрывает ей сердце…

Подавленный мятеж в Чехословакии произведет глубокое впечатление на Шакмана и даст ход многим вольным мыслям и настроениям, идущим вразрез навязываемым народу партией и правительством, в будущем… Вот только не ведает полковник Джатдоев, что ему придется принять участие еще в одном политическом триллере. И это будет похлеще, куда ужасней и трагичней борьбы с «человеческим лицом» чехословацкого социализма…

А пока время не стоит на месте, как и мастерство летчика Джатдоева. В начале семидесятых Шакмана зачисляют в отряд космонавтов. Это тебе не взлет и посадка, это надо быть готовым ко всему, даже к тому, что не может представить тебе самое богатое воображение, но Джатдоева не пугает ничто, даже манипуляции в центрифуге, напоминающие спусковой аппарат, стремящийся раздавить тебя твоим же весом, увеличенным в разы… Именно здесь, в отряде космонавтов, ему открылось ощущение вечности, он почувствовал себя в космическом пространстве, где проснулась еще неизвестная ему самому сторона его существа, тем не менее он не стал космонавтом… Подвело зрение, но оно же, как ни странно, не помешало ему поступить в Военно-воздушную академию им. Гагарина, окончив которую, Шакман успел послужить в Прибалтийском, Среднеазиатском, Белорусском, Забайкальском военных округах, в Монголии и Вьетнаме. Чистые вымощенные веерообразной брусчаткой города с красными черепичными крышами домов сменяются юртами, пагодами, таежными пространствами, в семье подрастают уже две дочки, ждет не дождется, когда сын вернется в родные пенаты или как можно ближе к ним, старенькая мама, понимающе относятся к такой разлуке сестры и брат, частенько навещающие Шакмана в Забайкалье, где он служит начальником штаба 101-го отдельного авиационного, разведывательного полка Забайкальского военного округа. Частые звонки друзей, бывших однокурсников по телефону: «Как дела?» Ответ всегда один и тот же, как пароль: «Жив-здоров, чего и вам всем желаю!» Радостное и безмятежное время, в которое вскоре вторгнется настоящая война…

Афганистан. Джатдоева назначают начальником разведки ВВС Южной Ставки СССР, куда входят ЗакВО, ТуркВО, СКВО и ограниченный контингент ВВС СССР в Афганистане, в его непосредственном подчинении такие опытные военачальники, как Александр Руцкой, Александр Лебедь, Борис Громов. Кстати, когда Джатдоев прибыл на службу в Забайкальский военный округ, первым его встретил и напутствовал наш прославленный земляк – первый заместитель командующего Забайкальским военным округом генерал-лейтенант Солтан Магометов. Он сказал: «Это очень суровый край. Холода от 50 градусов и больше, жара летом достигает 40 градусов. Береги личный состав, младших офицеров, больше заботься об их женах и детях, так как школы в гарнизоне нету, и даже вода завозится извне…» И вот спустя годы – в 80-е – тот же Магометов, но уже главный военный советник в Афганистане, вновь накажет своему земляку: «Здесь, в Афгане, не служба, здесь идет война. И потому всеми силами береги солдат срочной службы. Они не виноваты, что в 18 лет попали на войну».

Джатдоев не просто берег солдат, он рвался сам постоянно в небо, им на помощь… На его счету было более 500 вылетов.

– О том, сколько раз рисковал в небе жизнью и карьерой ради солдат, находящихся в беде, Шакман Хамидович в этой горной, непредсказуемой стране, слагали легенды, – говорил в одном из своих интервью генерал-«афганец» Борис Громов. – Он мог поднять в небо вертолеты ради спасения одного – единственного солдата. Однажды борт, на котором находились Джатдоев и подобранные с поля боя раненые солдаты, подбили «духи». Неделю по жаре, которая в тени достигала более 50 градусов, а песок был накален до такой степени, что жег ноги до волдырей через обувь, пробирался летный состав с ранеными в часть. Драгоценную воду по приказу Джатдоева берегли для раненых, а сами пили собственную мочу…

За голову начальника разведывательной авиации, добытые сведения которой были зачастую бесценны, было обещано баснословное вознаграждение, но Шакман Хамидович вернулся домой живым и невредимым, несмотря на все изощренные происки и потуги врага, правда, изрядно подавленным. Шакман Джатдоев знал истинную цену этой неправедной войны, но избранная им раз и навсегда линия бескорыстного и благородного служения Родине сделала его заложником чести и долга как в Чехословакии, так и в Афганистане, но не помешала ему выдвинуть свои требования вышестоящему начальству: «Братья погибшего не должны служить в Афганистане», «Если парень – единственный у матери, то и служить ему надобно в местах, что ближе к дому». Он до конца своих дней будет принимать участие в судьбах «афганцев», которых впоследствии еще не один раз опалят людское равнодушие и бессердечность законов…

Уволившись в запас в эпицентре такой славы, которая редко выпадает на долю многих военачальников, Шакман Хамидович занимает должность директора жилищного ремонтно-эксплуатационного предприятия г. Ставрополя. Эта работа стала творческим и весьма интересным сюжетом его жизни.

– Я не могу простить наше правительство за то, что оно безжалостно эксплуатирует самое лучшее, что есть в стране: не газовые и нефтяные недра, а запас человечности, добра в простых людях, – говорил он, столкнувшись с бюрократизмом, беззаконием служб и всяческих контор, выставляющих за мифические коммунальные службы непомерные счета жителям города.

Долго меряться силами с чиновниками не получилось. Джатдоев перенес тяжелую операцию, не поставив в известность не только дочерей – Рузанну, живущую и работающую в Америке хирургом, младшую, Надю, студентку в то время, но и жену, гостящую у дочери в Штатах. Об этом будут знать лишь племянники – четыре сына брата Шамиля, один – брата Шамге, три сына Апсат и единственный сын Алимат… Не были полны печали и дни, когда болезнь уже выносила свой приговор…

С интонацией спокойного размышления недрогнувшим голосом Шакман скажет всем родным женщинам: сестрам, дочерям, жене, племянницам: «Как жаль будет расставаться с вами», а потом переведет взгляд на племянников, украдкой смахивающих слезы, и улыбнется: «Давайте, давайте, при жизни я такого бы вам никогда не позволил и не простил». Шакмана Джатдоева не стало через три секунды, но как забыть недрогнувший любимый голос, сказавший однажды матери: «У каждого своя дорога в небе…»?