Владимир Романенко и Азамат Суюнчев

Переводчиков недаром называют мостами между культурами. Благодаря им мы можем читать мировую литературу и понимать друг друга, несмотря на языковые барьеры. Но перевод – это не просто механический перенос слов, это искусство передать смысл, эмоции и контекст. Но перевод становится стократ сложнее, когда надо донести до читателя смысл поэзии. Сегодня мы беседуем с поэтом и переводчиком горской поэзии Владимиром Петровичем Романенко.

– Владимир Петрович, вы – русский поэт, но ваше имя прочно ассоциируется с переводами с абазинского, ногайского, карачаевского и черкесского языков. Как вы пришли к переводам? Был какой-то «толчок», встреча с автором или книгой?

– Здесь, мне кажется, важно говорить не о «толчке», а о постепенном узнавании: о первой книге, о поэте, чья строка вдруг становилась ближе, чем иные русские стихи. Мой путь к переводам начался с глубокого впечатления от поэзии Кайсына Кулиева, Азамата Суюнчева и Расула Гамзатова. Я посещал вечера поэзии, знакомился с местными авторами, и многие из них предлагали мне переводить их стихи на русский. Со временем это стало получаться…

– Русский, абазинский, ногайский, черкесский, карачаевский – языки разных групп. С какими трудностями вы сталкиваетесь чаще всего при переводах?

– Главные трудности при переводах не в грамматике, а в понимании смысла и содержания стихотворения. Важно, чтобы оно звучало и было понятно всем, кто его слышит. Главная сложность – не передать структуру, а сохранить внутренний ритм, который в горских языках часто опирается на иные способы связи слов. При этом меня часто спрашивают о технике, о рифме, о точности. Но я отвечаю, что точность – это не совпадение слов, это совпадение тишины. Если в подлиннике пауза длится три удара сердца, а в переводе – два, я уже промахнулся. Поэтому я не считаю слоги, я считаю биение сердца, и в этом счёте нет математики, только тихие толчки собственной крови, которые совпадают с биением крови другого человека.

– А как, по-вашему, отличается мироощущение поэта-абазина, карачаевца, ногайца и черкеса, и отличается ли ваш подход к работе в зависимости от того, с каким языком вы работаете? Или вы беспристрастны?

– Ошибка – думать, что переводчик беспристрастен. Я не беспристрастен. Я выбираю для перевода стихи так же, как выбирают друзей: по душевной близости. Если строка о зимнем перевале кажется мне холодной в русском варианте, я ищу тепло не в словаре, а в памяти о том, как сам когда-то стоял на ветру. Это и есть честность – не бояться привносить свою жизнь в чужой текст, но делать это бережно, как привносят огонь в очаг. И читатель, прочтя переведённую строку, узнаёт в ночной молитве ногайского старика то же самое чувство, что испытывал когда-то сам. И тогда мой труд оправдан.

– А какие имена в современной горской литературе вы считаете недооценёнными и хотели бы открыть русскому читателю в первую очередь?

– Я считаю, что нужно было бы гораздо серьёзнее подойти к поэзии Башира Батчаева. Он очень много написал, но в литературе он мало известен. То же самое можно сказать и об Умаре Ижаеве и некоторых других поэтах, которые звучат величественно.

– А что самое главное в труде переводчика?

– Перевод – это форма любви. Не той, что требует обладания, а той, что позволяет другому быть другим. Когда я отдаю стихотворение читателю, я отдаю ему не текст, а право дышать этим текстом по-своему. И если он дышит – значит, я сделал всё, что нужно. Иногда я ловлю себя на мысли, что самый честный перевод – тот, что остаётся в черновиках. Поэтому я не ищу совершенства. Я ищу согласия – того момента, когда автор и читатель на мгновение замирают в едином ритме. И если это случается, я тихо закрываю тетрадь. Поэзия – это не только слова, но и дыхание, ритм, интонация. Когда я работаю с горскими стихами, я стараюсь услышать их музыку, а затем найти ей русское соответствие. Это как настройка двух разных инструментов, чтобы они звучали в унисон, не теряя своего тембра. Русский язык удивительно пластичен, если переводчик не пытается «объяснить» стихотворение, а просто доверяется языку, он легко вбирает в себя иные звучания.

– Не могу не спросить: как вы относитесь к очень активно пропагандируемым сегодня технологиям искусственного интеллекта и машинного перевода?

– Я отношусь к этим вещам очень осторожно. Думаю, что машинный перевод хорош для технических тем, но никак не для того, чтобы переводить поэзию или художественную литературу.

– Вы переводите горцев, но вы и сами поэт. Не мешает ли одно другому?

– Что касается помех, то я их как-то не замечал. Русские стихи – это русские стихи. Стихи карачаевцев-поэтов – это карачаевские стихи. Но порой меня спрашивают: не теряете ли вы себя, растворяясь в чужом языке? Я отвечаю: наоборот, я нахожу себя. Каждый раз, когда я возвращаюсь от абазинской строки к русской, я вижу свой родной язык словно впервые. Он кажется то слишком торопливым, то удивительно гибким. Переводчик – это тот, кто расширяет свою собственную территорию, включая в неё чужие вершины.

– Мне кажется, что именно такой подход – бережный, лишённый пафоса, но внутренне честный – позволяет вашим переводам звучать так удивительно правдиво. И в этом, наверное, высшая форма диалога культур. А в чём вы сами видите главную миссию переводчиков?

– Только не в «сохранении» языков как музейных объектов, ведь перевод – не фиксация уходящей натуры, это возможность для этих языков звучать в новом пространстве. Каждый переведённый стих – это вклад в межнациональное согласие, потому что он показывает: разные культуры говорят о человеческом одинаково. Миссия переводчика в том, чтобы сделать поэзию мостом между народами. Каждый переведённый стих – шаг к пониманию того, что общего в нас больше, чем различий. Главная миссия состоит в том, что нужно знать литературу народов, которые нас окружают, а частью этой культуры, несомненно, является поэзия. А значит, нужно заниматься и переводами поэзии. Переводчик – это своего рода проводник, он не должен бояться отступить от оригинала ради того, чтобы сохранить его живую суть. В этом смысле перевод – всегда компромисс между верностью и свободой, и только тот, кто чувствует оба языка как родные, может найти эту хрупкую грань.

Мир становится теснее, но не обязательно ближе. Мы часто говорим на разных языках даже в прямом смысле, но ещё чаще – в переносном: о ценностях, о боли, о радости. Поэтический перевод напоминает, что за этими различиями стоит общее человеческое дыхание. Поэтому я убеждён: переводчик – не ремесленник, а дипломат. И если мы хотим, чтобы культура не замыкалась в себе, мы должны продолжать эту работу – бережно, честно, без лишнего пафоса.

– Что пожелаете вашим молодым коллегам-переводчикам?

– Работа переводчика – это постоянное обучение. Каждый новый автор – это не только текст, но и способ мыслить, чувствовать, видеть мир. Молодым коллегам я бы пожелал, прежде всего, любопытства и терпения. Не спешите публиковать перевод сразу, дайте ему вызреть. Читайте оригиналы вслух, ищите их внутреннюю логику, а не только буквальное значение.